«Рожденные в Асинлаге»

    Л.М. Власова готовит к изданию книгу «Рожденные в Асинлаге». История ее семьи станет еще одним звеном в цепочке исследований и мемуаров, хранящих память о судьбах жертв репрессий 30-х годов прошлого столетия и их потомков. В книгу войдут воспоминания свидетелей, копии подлинных документов и фотографии.

   

   Еще в 60-е годы я начала восстанавливать родословную своей семьи, - рассказывает Людмила Моисеевна.- Записывала то, что удалось узнать от мамы, вела переписку с родными, но многое оставалось под сомнением. Только в 90-е годы появилась возможность подтвердить факты документально. Приходили ответы на запросы из ФСБ, МВД, ЗАГСов, архивов и музеев. Над сбором материалов я трудилась вместе с сестрами Антониной и Ниной. Для нас троих таежный поселок Батурино - это малая родина, жирная точка на карте ТомАсинлага.

     В сентябре 2014 года из УМВД России по Томской области я получила копию личного дела отца №Р-27871 на 37 листах. Каждая страница для меня стала настоящим потрясением. Эти документы отражали весь жизненный путь 20-летнего юноши от порога отчего дома в 1930 году до Батуринского спецпоселения в 1932-м году. В протоколе допроса от 18 октября 1931 года записано: «В 1928 году моего отца Григория Павловича, меня, Карева Моисея, и моих братьев, Дмитрия и Николая, раскулачили как имевших крупное крестьянское хозяйство. В 1930 году я был сослан на работу в Кузнецкстрой в коксовый цех. Проработал на заводе 11 месяцев, был переведен на станцию Яя Томской ж/д Сибирского края в комендатуру распредлагеря. Проработал там один месяц, потом бежал в Новосибирск. Так как моя семья была сослана, я уехал в город Казань к сестре. Ее не нашел и решил вернуться на станцию Яя. На вокзале в Рязани у меня украли билет, и я направился в отделение милиции, чтобы меня направили к месту работы. Где находятся мои родственники, отец и братья, я не знаю. Больше показать ничего не могу».

     В Кузнецкстрое отец получил серьезную травму: во время работы в шахте оборвалась кабина-бадья. Об этом мне рассказывала мама. Я хорошо помню частички черного угля, навсегда въевшиеся под кожу на голове, и чуть сдвинутые набок нос и челюсть. Из Рязани его отправили в Бутырскую тюрьму в Москве. В декабре 1931 года он «добровольно-принудительно» завербовался на Батуринскую судоверфь. Несколько месяцев вместе с другими заключенными провел в дороге. Их отправили этапом из Москвы в далекую Сибирь. Людей везли в товарных вагонах, на открытых грузовых машинах или вовсе гнали пешком за обозами. Морозы в январе достигали 50 градусов. Папе повезло выжить и уцелеть.

     Добраться от Томска до Батурино в зимнее время можно было двумя путями. Один из них лежал через Тунгусский Бор. Старая трасса начиналась сразу за поселком. Батуринцы по сей день называют ее «зимник» или «лежневка». Это широкая просека в лесу с плотно уложенными поперек дороги стволами деревьев. Подростками мы ходили по «лежневке» в лес за черникой.

  Взрослых спецпоселенцев в лес не пускали, боялись побега. Мама рассказывала, что зимой в сторожке на старой трассе жил ее отец и наш дедушка Семен Руднев. Обитатели таких сторожек давали путникам возможность обогреться и отдохнуть. Другой путь из Томска пролегал через Асино. Железной дороги в районе тогда еще не было, поэтому до места назначения добирались трактом через несколько деревень с постоялыми дворами. В Асиновском краеведческом музее сохранились документы, подтверждающие путь ссыльных по этой дороге.

     Папа работал на судоверфи Асинлага, а мама - на животноводческой ферме. Человек по натуре скромный и очень стеснительный, он долго не решался сказать ей о своих чувствах. Только спустя два года предложил жить вместе в общем бараке, и она согласилась. Молодым отгородили угол тканевой занавеской, вот и все уединение. Я помню эти длинные бараки с рядами двухъярусных коек. С двумя сквозными входными дверями и огромными от пола до потолка окнами без занавесок, чтобы охранники всегда могли видеть, чем занимаются жильцы.

     Двадцать лет, вплоть до 1952 года, отец был «под комендатурой». Отмечался два раза в месяц. Только через несколько лет отметка стала ежемесячной. Он постоянно находился в страхе за свою семью, за своих детей: а вдруг заберут, а вдруг сошлют? Мы, дети спецпоселенцев, были приписаны к нему и тоже состояли на учете спецпоселения, но сами мы этого не знали. Думали, что ходим вместе с отцом ради прогулки, и нам это даже нравилось. Гораздо позже мы стали понимать, что наш папа ссыльный, а мама, сбежавшая от раскулачивания под чужой фамилией, свободная. По этой причине они долгое время не заключали официальный брак, чтобы в случае очередной ссылки ее не отправили вместе с мужем.

     На фоне других ссыльных наша семья была благополучной - ни пьянок, ни ругани и относительный достаток в доме. Еще до моего рождения родители переехали в дом тестя. Наша милая добрейшая бабушка вечерами рассказывала о Боге, о жизни Иисуса Христа.

     В 1941 году батуринскую судоверфь перевели на военное положение. Вся территория была загорожена колючей проволокой и находилась под бдительным присмотром вооруженной охраны. Трудились день и ночь. Домой отпускали только помыться в бане. Отца не взяли на фронт как «раскулаченного».  Рабочих рук на судоверфи не хватало. Очень нужны были ответственные люди. И папу из чернорабочих перевели на должность бракера, а потом назначили кладовщиком круглого леса с ответственностью за пиление.

    Из круглого леса на фронте собирали понтонные мосты, по которым бойцы форсировали реки. Были сформированы специальные понтонные батальоны. На судоверфи изготавливали приклады для ружей из березы, строили лодки, паузки и баржи. После войны освоили строительство дебаркадеров, которые были на всех пристанях Обского бассейна. Отца наградили медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.».

     В поселке Батурино еще до войны была школа фабрично-заводского обучения. В 1942 году на судоверфь направили работать 250 учащихся ускоренного выпуска школы ФЗО. Это были подростки изо всех уголков Томской области, которые жили и учились на полном государственном обеспечении. Им выдавали комплект одежды - синюю или черную фуфайку, брюки, обувь и даже нижнее белье, предоставляли общежитие, обеспечивали бесплатное трехразовое питание. О роли труда подростков в годы Великой Отечественной войны сохранились публикации, и батуринские «фэзэушники» достойны своей доли памяти. В живых сегодня остались единицы. Но документы ФЗО в полном объеме сохранились в Асиновском муниципальном архиве.

     В послевоенные годы в Асинлаге было много ссыльных немцев, украинцев, молдаван, латышей и литовцев. Старики, больные и калеки находили в нашем доме не только хлеб-соль, но и приют. 3 марта 1950 года Моисей Григорьевич Карев был снят с учета спецпоселения. Впоследствии реабилитирован. В 1972 году он с супругой переехал на постоянное место жительства в Асино. Умер 13 марта 1980 года. Мать  пережила отца на 18 лет.

     Будучи детьми, мы жили в этом противоестественном мире на удивление счастливо и принимали его как данность. Другой реальности мы не знали. Она была за пределами нашего поселка, нашей Вселенной. Но печать спецпоселенца уже висела над каждым из нас. Родители жили в постоянном страхе. Они боялись всего и вся - начальников, рабочих, ссыльных и даже соседей. Мы еще до рождения были отравлены этой атмосферой всеобщего взаимного недоверия. Впитали ее с молоком матери и до сих пор не можем освободиться от постоянного подсознательного чувства «а вдруг…». Все это я начала осознавать только в 90-е годы, когда появились первые публикации о репрессиях, свободные разговоры с теми, кто выжил, кто помнит…

Теги:

Please reload

Избранные новости

Как плату за тепло пересчитали

17.01.2019

1/10
Please reload

Свежие новости