Никто не забыт, ничто не забыто

 

 

Выжила под Курском

Битва на Курской дуге продолжалась с 5 июля по 23 августа 1943 года. Эта битва, не имеющая равных по ожесточенности и упорству, занимает особое место в Великой Отечественной войне. С обеих сторон в Курской битве участвовало более 4 миллионов человек, 69 тысяч орудий и минометов, более 13 тысяч танков, около 12 тысяч боевых самолетов. Именно с победой советский войск в этом сражении наступил окончательный перелом в истории Великой Отечественной войны.

Антонина Сергеевна НОВОСЕЛОВА была участницей этих сражений. Она видела вражеские самолеты, слышала крики и стоны раненых солдат, помнит нечеловеческий ужас и запах горелой крови. «Я была направлена санинструктором в батальон 149-й минометной бригады, - вспоминает фронтовые годы участница Сталинградской битвы и битвы на Курской дуге А.С. Новоселова. - В 1942 году после учений нас направили на фронт. Когда подъезжали к Сталинграду, там уже все горело. На переправе через реку немецкие самолеты беспрестанно бомбили паромы. В наш не попали, а тот, который плыл рядом, разнесло в щепки… Люди гибли на глазах. Так я узнала, что такое война. После Сталинградской битвы нас перебросили под Курск, а там… Раненых бойцов перевязывать не успевали. Мертвых под пулями с поля боя собирали. Голодали, когда вражеские снаряды разбомбили походную кухню. Там меня ранило и контузило. Страшное было время…».

2009 г.

Боевое крещение

Двое его родных братьев погибли на фронте в первые годы войны. Осенью 1943 года Василия Антоновича ЛАПТЕВА призвали в армию. После курсов пулеметчиков его направили на Первый Прибалтийский фронт. Он освобождал Литву от немецко-фашистских захватчиков. Первые дни на фронте особенно ярко запечатлелись в памяти семнадцатилетнего парнишки. Он воочию увидел, что такое война не на жизнь, а на смерть.

Бои шли в литовский лесах, недалеко от Тильзита. В одном из таких сражений у Василия Лаптева отказал станковый пулемет «Максим». «Может, опыта не хватило, но так случилось, что брезентовые ленты с патронами отсырели в железных ящиках, и пулемет не мог производить стрельбу», - вспоминает он это давнее сражение. Оставив бесполезный пулемет, Лаптев вместе с однополчанами продолжил бой. А затем наши пошли в наступление. Дерево, за которым укрылся Василий, не смогло уберечь его от вражеской пули. Он был ранен в ногу. Солдат, тяжело ступая, направился в сторону медсанбата. Он шел, видя по пути погибших солдат. Василию Антоновичу сделали операцию в палатке и подарили на память пулю, которую вытащили из раны. После лечения он попал на Третий Белорусский фронт. Теперь он был «стреляный воробей». Вместо пулемета «Максим» ему выдали автомат ППШ, с которым он не расставался до конца войны. Впереди его ждали многие месяцы сражений. В апреле 1945 года В.А. Лаптев участвовал во взятии города-крепости Кенигсберга (ныне Калининград), в боях на Земландском полуострове. Затем продолжил службу в Забайкальском округе. Участвовал в Хингано-Мукденской операции во время войны с милитаристской Японией.

 

2015 г.

«Мне снится этот бой….»

 

Когда началась война, Алексею Иосифовичу ТРОЦКОМУ было девятнадцать лет. Он из Асино был призван на фронт. Немного подучив новобранцев, их бросили в самое пекло. Бои под Харьковом шли ожесточенные. Когда узнали, что Алексей коренной сибиряк, без разговоров определили его в разведку. «А мы старались, как говорится, не ударить в грязь лицом», - вспоминает он. В 1943 году под Курском полковая рота, в которой воевал А.И. Троцкий, вступила в бой. «Противник был намного сильнее, заканчивались боеприпасы. Самолеты фашистов, с шумом низко пролетая над нами, вспарывали землю длинными очередями, - рассказывает он, вспоминая фронтовые будни. - Командир кричал по рации, что нужны боеприпасы и подкрепление. Но время шло, а помощи все не было. Только к вечеру на горизонте появились наши «ЗИСы», и мы вздохнули с облегчением. Когда стали разгружать, то оказалось, что в ящиках мыло и гвозди. Злость и обида рвали сердце. Всем стало ясно, что живыми из этой заварушки нам уже не выбраться… Господи, сколько же тогда полегло нашего брата!» В том бою А.И. Троцкого тяжело ранило, он попал в плен. «Я лежал и смотрел в небо, где, зловеще гудя моторами, сновали «мессершмитты», - вспоминает Алексей Иосифович. - Очнулся, когда надо мной склонился фриц. Он наставил на меня автомат. Так я попал в плен, в котором пробыл три года. Это был настоящий ад. Свирепствовал тиф, вши заедали. Несколько раз бежал, но безуспешно… Мне до сих пор снится этот кошмар».

 

2011 г.

Дорогами войны

 

В армию Николай Александрович БОРЗОВ был призван в августе 1942 года. Прошел курс молодого бойца в Омском танковом училище. На фронт прибыл 2 февраля и сразу попал под Сталинград. Потом эшелон отправили на Ржевское направление, под Вязьму. Служил артиллерийским разведчиком в батарее тяжелых минометов 84-й гвардейской стрелковой дивизии 247-го гвардейского стрелкового полка. С этой воинской частью прошел с боями, начиная с 31 марта 1943 года по май 1945 года, в составе Ржевского, Западного, Брянского, Первого Прибалтийского и Третьего Белорусского фронтов. «20 марта 1945 года был ясный погожий день. А ночью начался шторм, пошел снег с дождем. Наши траншеи залило водой. Утром немцы и наши солдаты стояли, прикрываясь лишь бруствером снега. Неожиданно фрицы перешли в атаку и потеснили пехоту. Мы находились на чердаке трехэтажного дома, устроив там наблюдательный пункт. Во время боя так увлеклись передачей информации о противнике, что не успели вовремя ретироваться. Фрицы заняли наши позиции, и мы, пятеро бойцов, оказались в западне. Надо было искать выход. Собрали боеприпасы, сделали связку гранат и подорвали лестницу между первым и вторым этажами. Несколько раз вызывали огонь на себя. Так продержались до утра, пока наши ребята отбили натиск фашистов, и они начали отступать. Из штор мы сделали веревку и под прикрытием пулеметного огня начали спускаться вниз. В соседнем помещении обнаружили 16 немцев и смогли взять их в плен, - вспоминает Николай Александрович. - 19 апреля в Пруссии, после пятидневных упорных боев, наступила тишина. Фашисты колоннами выходили из укрытий сдаваться, покидая подземелье королевского дворца. Шли грязные, оборванные, понуро опустив взор… Некоторые выбегали из колонны и прятались в развалинах домов. Охрана на них не обращала особого внимания. Но взгляды! До сих пор в памяти их гневные «зорки» в нашу сторону, полные ненависти и отчаяния...».

 

2011 г.

«Хочу забыть об этом навсегда»

 

Когда началась война, Федору Васильевичу ЛЯШКОВУ было двадцать лет. В мирное время на службу его не брали по состоянию здоровья. Но это было суровое военное время, поэтому в армию призывали всех, кто мог держать винтовку. Подлечили немного и в бой. «На фронт попал в 1942 году. Вначале отправили на Курско-Орловскую дугу, затем в Воронежскую область, - рассказывает о своей фронтовой жизни Федор Васильевич. - Однажды в Белоруссии, когда наш полк стоял в глухом лесу среди топких болот, в которых вода пахла как горькое лекарство, наступило относительное затишье. Немцы еще раз попытались вернуть свои главенствующие позиции, но безрезультатно - все атаки противника были отражены. Напоследок мы решили напомнить врагам, кто в доме хозяин. Перерезали им путь, чтобы, как говорится, поквитаться… Мы-то думали, что они не знают о наших намерениях, но сильно ошибались. Фашисты с точностью до метра знали о нашем расположении. Видать, их разведка хорошо сработала… Ранним утром, пока мы еще спали, они начали бой. Начисто разгромили наш полк, заживо сжигая солдат. Погибли все. Не тронутыми из 45-ти танков остались только две машины, в одной из которых был я… Даже старость не может мне помочь забыть эту войну».

 

2007 г.

Солдатский треугольник

 

Во многих семьях бережно хранятся пожелтевшие от времени письма с фронтов Великой Отечественной. Зачитанные до дыр, истончившиеся в местах сгибов, они уже стали историей. Сохранились солдатские треугольники и в семье жителя села Ново-Кусково Георгия Ильича ИВАНОВА. Их прислал с фронта его восемнадцатилетний брат Михаил Ильич Иванов, погибший весной сорок пятого в Берлине. Брат писал на обрывках коричневой бумаги от пакетов, на листочках школьных тетрадок. Вот одно из его фронтовых посланий: «Здравствуйте, дорогие родные. Во-первых, сообщаю вам, что я жив и здоров. Живу пока что хорошо, нахожусь недалеко от германской границы, как до Асино - два километра. Гоним фрица почем зря. Враг бросает технику, оружие, бежит в тыл. Многие сами сдаются в плен. Мы едем по деревням Польши, наши танки обвешивают цветами и дают нам все за то, что мы их освободили от немцев. Мама, обо мне не беспокойтесь. Жив буду, вас не брошу. Я вам собрал было посылочку, но отослать не пришлось, вступили в бой. Сейчас наша жизнь раскололась надвое, так как неизвестно ничего. Мама, вы пропишите мне, как вы живете, хватает ли дров и сена. А как нынче с налогами, все выплатили или нет? Вы хлопочите, может, снимут налог, потому что двое в армии. У нас здесь тепло, воевать хорошо… Передавайте привет деревенским девчатам, всем родным и знакомым. Пишите все новости, какие есть в деревне. От тятеньки так ничего и нет и от дяди Феди. Мы много видим пленных, но сибиряков среди них я не встречал еще. Жму руку крепко и целую вас не раз, а сто раз, мои родные.

Иванов. 29.01.45 г.».

И вот уже на плотной мелованной бумаге последнее письмо Михаила из осажденного Берлина: «Привет из Германии! Добрый день или вечер, дорогие родные - Таня, Готя и Тасичка, дедушка и бабушка. Шлю я вам всем по чистому сердечному привету и желаю самых хороших успехов в вашей жизни… В настоящее время нахожусь на фронте, на передовой. На здоровье пока что не жалуюсь. На прошлой неделе вступили в бои. Третьего марта пошли в наступление, а пятого - наш танк подбили, мы остались живы. Нас отправили в тыл ремонтировать машину. Дыры залепили и опять вернулись на старое место. На передовой слышно, как фрицы кричат, видно, как бегают. Готовимся к окончательному разгрому фашизма. Но это вы узнаете все по радио, когда мы пойдем вперед. Мама, вы на меня не обижайтесь, что я редко пишу письма. Обстановка не позволяет. Живы будем, разобьем врага и будем тогда жить хорошо. Писал ваш сын, брат и внук Михаил Ильич Иванов. 14.04.45 г.».

Сержант Иванов погиб 23 апреля 1945 года, не дожив до Победы всего несколько дней. За мужество и храбрость удостоен ордена Отечественной войны второй степени и ордена Славы третьей степени. Предположительно, похоронен в Германии в братской могиле вместе с семью тысячами других русских солдат.

 

2010 г.

Жительница блокадного Ленинграда

 

Ирина Дмитриевна МЕДНЫХ переехала в Асино из Каргаска в 2007 году. Когда Ленинград попал в кольцо блокады, ей было всего пять лет. Она поделилась с корреспондентами газеты личными воспоминаниями и тем, что рассказывала ей мать. «По сей день помню непроходящее чувство голода. Когда фашисты взорвали Бадаевские продовольственные склады, есть людям стало нечего. Сначала мама варила суп из отрубей с дрожжами, потом не стало и этого. Давали по 200 граммов хлеба на взрослого, а на ребенка - по 100. Все ценности в доме - золото, одежду - мама обменивала на что-нибудь съестное - очистки или обглоданные кости. Отца на фронт не взяли как белобилетника. Он был в трудовой армии, раскапывал руины домов после бомбежки, спасал людей. В сорок втором году папа умер от голода. Помню, как он лежал на печке, все время стонал, и как пришедшие тетушки говорили, что если дать ему хлеба или каши, то он останется жить. Но дать было нечего…

Брату в ту пору было тринадцать лет, самый рост. Из отцовского ружья  он с мальчишками бил кошек и жарил их на костре. Еще они копали и ели червяков. Когда я совсем ослабла и от голода уже не вставала с постели, брат сказал маме: «Ирка скоро умрет. Хоронить не будем. Мы ее съедим, ведь соседка же съела своих дочку и сына». После этого разговора мама не оставляла нас одних дома, боялась, что брат нарочно задушит меня. Такие случаи были известны. На Сенном рынке спекулянты продавали пирожки с человечьим мясом, в них даже ногти попадались. Я сама лично видела.

Когда на Ладожском озере проложили «Дорогу жизни», мама принесла домой желе, полкило крупы, хлеба, немного сахара. Много людей погибло после этого от заворота кишок. Медсестры ходили по квартирам, предупреждали, что есть нужно маленькими порциями, больше двигаться, не сидеть, чтобы пища лучше переваривалась. Потом нас, детей, перевезли в приют. Откармливали подмороженной вареной картошкой. Чтобы подольше растянуть удовольствие, мы катали из толченки маленькие шарики и ели по одному, как конфетки».

 

2010 г.

В оккупации

 

Анна Ефимовна КОЗЛОВСКАЯ рассказывала свою историю со слезами на глазах: «В год, когда грянула война, мне исполнилось пятнадцать лет. Случился небывало щедрый урожай. Колосья хлебные от тяжести к земле клонились, овощи всякие вымахали как на дрожжах, сады стояли сплошь усыпанные яблоками. Деревенька наша была в сорока километрах от Гомеля. В то роковое утро разразилась страшная гроза. Зарево поднялось, как от пожаров. Отец по обыкновению отправился на работу, а в двенадцать дня уже прибежал домой с криком «Включайте радио! Война! Война!» Люди опомниться не успели, как в девять вечера началась бомбежка. Над нашими домами нависла армада вражеских самолетов. Вскоре местный госпиталь был забит ранеными. В четыре утра вместе с другими девчонками я ходила в госпиталь стирать окровавленные бинты. Вся округа попала под оккупацию. Эсэсовцы заставляли нас работать, как волов, без продыху. Гоняли рыть противотанковые рвы. По поводу и без повода - расстрел. Это настоящие звери! Людей сжигали живьем сотнями, согнав в амбары, как скот на бойню. Не щадили ни стариков, ни матерей, ни малых детушек. У нас душа рвалась. Мы метались по избам, затыкая уши, чтобы не слышать этих диких стонов.

Евреев целыми семьями расстреливали. Если муж русский, то иногда могли детей пощадить. У односельчанки нашей, тети Дуси, было пятеро детей. Голод стоял, и мы помогали им как могли. На Рождество мать отправила меня отнести им гостинцев. Подхожу к дому, а там уже подводы стоят. Муж у тети Дуси был евреем, вот немцы и пришли за ребятишками. Зашла я в избу, а там она своего младшенького одевает, по морозу ведь в лес повезут. Мальчонка полуторагодовалый, не понимает ничего, ножонками сучит, чтобы в гачу не попали, хохочет!.. Вот так всех пятерых детушек на сани посадили, от годочка до семнадцати, и на расстрел повезли. По сей день вижу, как тетя Дуся, обезумевшая от горя и отчаяния, в одной сорочке бежала по морозу за санями, утопая в глубоком снегу, как толстая коса била ее по спине. Бежала и звала срывающимся голосом невинных своих кровиночек, не замечая фашистских пуль, врезавшихся в землю вокруг нее. Нелюди эти не в нее стреляли, а рядом, чтобы потешиться да припугнуть. Потеряв ребятишек своих, тетя Дуся умом тронулась, да так в себя и не пришла. Думали, что муж, вернувшись с войны, другую жену себе подыщет. Но он так с ней и жил, до старости нянчил. Общее горе крепче всяких уз привязало этих несчастных друг к другу. Слыхала, что муж тети Дуси после войны встретил предателя, выдавшего его детей эсэсовцам. Что меж ними произошло, не ведаю. Но имя этого иуды вовек не забуду - Мазуркевич Иван».

 

2004 г.

 

 

Из архива газеты «Диссонанс».

 

 

Ветераны

 

Идут старики в орденах и медалях,

 

Шагают неспешно под тяжестью лет.

 

Ох, сколько они сил Отчизне отдали,

 

Теперь бы пожить, да здоровья вот нет.

 

Идут старики! Провожаю их взглядом,

 

А сердце щемит - как их мало теперь.

 

Их юность прошла средь свинцового ада,

 

Но выжить смогли среди многих потерь.

 

Идут старики! Я им кланяюсь в пояс

 

За то, что себя не жалели в бою.

 

Они и сейчас, за страну беспокоясь,

 

Идут, чтобы вспомнить Победу свою.

 

Идут дать наказ, чтоб Россию любили

 

Ее как любимую мать берегли.

 

И память навечно в сердцах сохранили